Мо Жань долгое время молчал. Затем, осклабившись, хмыкнул:
— Вот как. Такой большой павильон, и лишь один хозяин. Как красиво звучит, а?
Он спустил босые ступни на каменный пол. От холода у него судорожно поджались пальцы, а на своде стопы выступили вены. Подцепив подбородок низко склонившейся в поклоне Сун Цютун большим пальцем ноги, Мо Жань заставил ее поднять голову и встретить его взгляд.
— Ты ведь долго таила эти слова в глубине своего сердца, не так ли?
Прищурившись, он с удовольствием оценил испуганное выражение ее лица и продолжил:
— Императрица Сун, в прошлом случилось множество вещей, за которые я так и не спросил с тебя. Раз уж сегодня ты решила воспользоваться моментом нашей близости, чтобы поговорить по душам, будь честной до конца. Поднимайся, этот достопочтенный будет говорить с тобой... Начнем со сравнительно недавнего инцидента. Перед тем как отправиться на битву с Дворцом Тасюэ, я ясно помню, что запер Чу Ваньнина в своей опочивальне. Не хочешь рассказать мне, как он появился на горе Куньлунь? Кто освободил его и сказал, где меня найти?!
Сун Цютун содрогнулась всем телом, но поспешно сказала:
— Я не знаю!
Она так спешила оправдаться, что забылась и употребила непочтительное «я».
Мо Жань рассмеялся.
— Хорошо, об этом ты не знаешь, тогда задам другой вопрос. В том же году я пожаловал тебе титул моего преемника. Когда ты стала вторым правителем Пика Сышэн, мне пришлось отлучиться, чтобы решить вопрос с горой Иньшань. Перед отъездом за непослушание я заточил Чу Ваньнина в водной тюрьме[1], чтобы он мог подумать над своим поведением…
[1] 水牢 shuǐláo шуйлао — водная тюрьма; тюрьма-подземелье под водой; подземелье, где заключенные погружены по пояс в воду.
Стоило ему упомянуть об этом деле, Сун Цютун смертельно побледнела, и ее губы задрожали от страха.
— Ты узнала, что он в тюрьме, и пришла навестить его. Однако он выказал тебе свое презрение…
— Да, так и было, — поспешно согласилась женщина. — На самом деле, ваше величество… А-Жань, я ведь все рассказала вам еще тогда. Наставник Чу приказал мне убираться вон из тюрьмы. В своих злых речах он оскорблял не только меня, но и ваше величество. Он так ругал и бранил вас, что, не в силах совладать с гневом, я… я…
— Этот достопочтенный все знает, — легкая улыбка коснулась губ Мо Жаня. — Чу Ваньнин совершил ужасное преступление, за которое должно было бы казнить его. Ты не могла спустить ему это с рук, но без разрешения этого достопочтенного не могла принимать подобные решения, поэтому, ради твоей личной мести, ты решила заменить смертную казнь пыткой. Ты приказала вырвать ему все ногти на руках, а потом загнать в подушечки пальцев иглы.
Глаза Сун Цютун наполнились животным ужасом, но она попыталась оправдаться:
— Ваше величество, но когда вы вернулись, вы же сами похвалили меня за это!
Улыбка Мо Жаня стала шире:
— О?.. Неужели?..
— Вы… Вы тогда сказали, что человек, который произносит столь грязные слова, заслуживает подобного обращения. Вы пожурили эту наложницу за то, что она слишком мягко его наказала, и сказали, если в следующий раз Чу Ваньнин посмеет говорить так непочтительно, можно… можно будет отрезать ему все пальцы… — чем больше говорила Сун Цютун, тем неувереннее звучал ее голос. Хватило одного взгляда на пугающую улыбку, застывшую на лице Мо Жаня, чтобы у женщины подкосились ноги, и она снова упала на пол. — А-Жань… — слезы, подобно первой росе, заполнили красивые глаза.
Мо Жань чуть слышно вздохнул. Его голос искрился злым весельем, когда он сказал:
— Цютун, столько воды утекло с тех пор. Этот достопочтенный успел забыть, что он говорил или не говорил…
Только сейчас женщина ясно поняла, к чему был весь этот разговор. Последней фразы Мо Жаня хватило, чтобы ее начало колотить от ужаса.
— В последние дни этот достопочтенный видит один и тот же сон. В нем мое величество, вернувшись с горы Иньшань, входит в водную тюрьму и видит его гноящиеся руки и его кровь повсюду… — Мо Жань говорил медленно, смакуя каждое слово, но в конце его голос взлетел на несколько тонов, а взгляд стал холодным и злым. — Этот достопочтенный тогда совсем не чувствовал радости.
Застигнутой врасплох Сун Цютун оставалось только испуганно лепетать:
— Ваше величество, ваше величество… нет, А-Жань… послушай меня… успокойся и выслушай меня... я все объясню...
— Этот достопочтенный ничуть не обрадовался, — Мо Жань как будто и не слышал ее. С каменным выражением лица сверху вниз он бесстрастно взирал на ползающую у его ног женщину. — Не хочешь утешить меня, а?
Ледяное выражение его лица в сочетании с такой надменной просьбой заставили даже Сун Цютун, которая много лет была спутницей этого свирепого тигра, с ног до головы покрыться гусиной кожей. От ощущения надвигающейся бури у нее онемела даже кожа на голове. Женщина подняла свои темно-карие бархатные глаза и, не сводя с Мо Жаня умоляющего взгляда, подползла ближе, чтобы припасть к его лодыжке.
— Хорошо, пусть А-Жань скажет, что обрадует его. Что А-Жань желает? Что сделает его счастливым? Конечно, я как следует... утешу… я как следует...
Мо Жань наклонился и, схватив женщину за подбородок, запрокинул ее голову.
Улыбка, которой он одарил Сун Цютун, была такой очаровательной и нежной. Эти милые ямочки она помнила с тех пор, как они впервые встретились в Духовной школе Жуфэн, и он улыбнулся ей точно так же. Тогда он потянул ее за рукав и сказал:
— Маленькая сестренка[2], как тебя зовут?... Эй, не бойся меня, я не сделаю тебе больно. Ты же поговоришь со мной, а?
[2] 小师妹 xiǎo shīmèi «сяо шимей»— маленькая/младшая сестра по обучению.
Холодный страх проник до костей.
Спустя много лет с тем же выражением лица и тем же тоном Мо Жань произнес совершенно другие слова...
Сладким как мед голосом он сказал:
— Цютун, этот достопочтенный знает, что ты искренне хочешь услужить ему. Для того, чтобы порадовать и утешить мое величество, ты ведь сделаешь все, что угодно…
Кончиком пальца он провел по ее мягким губам. Сейчас ее лицо как никогда напоминало лицо Ши Минцзина.
Ресницы Мо Жаня затрепетали. Продолжая гладить похожие на лепестки цветов губы, он спокойно сказал:
— В таком случае сейчас же отправляйся по дороге смерти и дожидайся этого достопочтенного в загробном мире.
Сун Цютун потеряла дар речи от ужаса, Мо Жань же, словно не понимая, о чем просит, ласково переспросил:
— Хорошо?
Теперь она искренне рыдала, но не от горя, а от ужаса. Сун Цютун уже поняла, что раз уж Мо Жань решил вытащить на свет ту историю, когда она приказала пытать Чу Ваньнина, ничем хорошим для нее это не кончится. Она предполагала, что ее лишат титула, изобьют палками, была готова к любому унижению и пыткам, однако, услышав приговор, она лишилась остатков мужества, потому что, вопреки всем ее надеждам, Мо Жань собирался...
Он в самом деле собирается сделать это! У этого человека нет сердца!
Он… он…
Безумен!
Он сошел с ума… сошел с ума…
Мо Жань запрокинул голову и рассмеялся, затем поднялся с постели и расхохотался еще громче и безумнее. Он пинком распахнул двери опочивальни и, не переставая смеяться, широкими шагами вышел.
Мо Вэйюй растоптал тысячи жизней, теперь очередь дошла и до нее.
Сумасшедший… Сумасшедший!!
Мо Вэйюй сошел с ума!
Сун Цютун упала на ледяной покрытый золотом пол спальни. Тело еще горело от недавних плотских утех, но огонь преисподней лизал ее стопы, и адская бездна уже раскрыла свою пасть, грозясь поглотить ее. Собрав последние силы, она подняла голову с надеждой вглядываясь в небеса, озаренные поднявшимся из-за горизонта солнцем.
Рассвет окрасил все вокруг в кроваво-алый цвет.
На ее глаза словно опустилась завеса алого шелка свадебного покрова[3].
[3] 满眼红丝 mǎnyǎn hóng sī маньянь хун сы — в прямом значении: глаза наполнены алым шелком, где алый шелк, в т.ч., символ брачных уз; в переносном смысле: с налитыми кровью глазами.
Она услышала, как Мо Жань вдалеке крикнул таким тоном, словно звал слугу, чтобы распорядиться насчет мяса к ужину:
— Эй, кто-нибудь, тащите сюда Императрицу.
— Ваше величество… — дворцовые слуги и стражники пришли в замешательство. — Но ваше величество, это…
— Бросьте Императрицу в котел[4] и зажарьте ее в масле живьем.
[4] 鼎炉 dǐng lú дин лу — котел на трех ножках, еще называемый «нэй дань».
На какое-то время Сун Цютун лишилась слуха. Она словно оказалась глубоко под водой на дне безбрежного океана, где звуки из внешнего мира не доходили до ее ушей.
— Зажарьте ее живьем! Зажаренная живьем она меня порадует, зажаренная живьем она меня утешит… Ха-ха… ха-ха-ха…
Мо Вэйюй уходил все дальше, но даже когда он скрылся из виду, его выкрики и смех, подобно стервятнику, еще долго кружили над Пиком Сышэн.
Мо Жань шел навстречу восходящему солнцу, и длинная тень тянулась за ним, как единственный попутчик на одинокой тропе его жизни. Он шел все медленнее и медленнее. А потом ему показалось, что рядом с ним появились две тени: рядом с призрачным юношей теперь шел высокий мужчина в белых одеждах.
Спустя какое-то время рядом с ним остался лишь мужчина в белом.
А затем и он растворился в золотом рассвете.
Свет восходящего солнца был чистым и непорочным, поэтому он забрал такого же чистого и неиспорченного человека, оставив Мо Жаня одного в этом аду среди крови, грязи и монстров.
Остался только он. Совсем один на этом лишенном радости и жизни холодном пути.
Добравшись до конечной точки, он вдруг почувствовал себя так, словно уже умер. Внутренне он уже был мертв…
В последние годы с каждым сделанным шагом Мо Жань становился все более безумным...
Вспомнилось, что в тот последний год перед самоубийством, иногда, когда он смотрел в бронзовое зеркало, то не всегда мог понять, что за монстр отражается в нем.
Он до сих пор помнил, как в тот вечер перед смертью сидел в беседке на территории Павильона Алого Лотоса. Рядом с ним тогда был только старый слуга, и он лениво спросил у него:
— Старик Лю, ты служишь мне так долго, скажи, каким человеком я был изначально? — не дожидаясь ответа, он подошел к пруду и посмотрел на свое отражение в воде. — Кажется, в молодости этот достопочтенный никогда не собирал так волосы. И эти жемчужные нити не лезли в глаза, так ведь?
Старый слуга Лю тяжело вздохнул, подавляя раздражение, и ответил:
— Ваше величество, конечно, правы. Вы носите эту прическу и венец с тех пор, как вступили на престол. Когда-то государыня-императрица Сун помогла вам с выбором этого образа правителя.
— А-а-а, так это все Сун Цютун, — Мо Жань усмехнулся и, запрокинув голову, сделал большой глоток вина «Белые Цветы Груши[5]». — Оказывается, вначале я даже прислушивался к ее советам?
[5] 梨花白 líhuābái лихуабай «белые цветы груши»; лихуа — традиционное весеннее вино/ликер, одним из ингредиентов которого являются цветы груши.
Вероятно из-за своих преклонных лет старый слуга Лю не так боялся смерти и решил, не жалея своей головы, сказать правду:
— Да, в то время, когда вы только взошли на престол, то очень благоволили государыне-императрице Сун, — потупив взгляд, он все же продолжил. — В это время вы делали все, о чем просила вас императрица. Все это… Ваше величество, неужели вы забыли?
— Забыл? — Мо Жань рассмеялся. — Нет, не забыл, как я мог забыть…
После того как Сун Цютун стала императрицей, кто-то достаточно быстро просветил ее, что Император был так неравнодушен к ней потому, что лицом она слишком уж сильно была похожа на мертвого Ши Минцзина.
Императрица Сун была достаточно умной женщиной, чтобы воспользоваться его слабостью, и использовала все доступные способы, чтобы изучить личность и привычки погибшего Ши Мэя. В дальнейшем, когда они уединялись, чтобы провести время как муж и жена, у него часто возникало смутное чувство, словно старый друг вернулся.
Как он мог такое забыть?
Мо Жань грустно улыбнулся. Внезапно сорвав с собранных в узел волос жемчужный венец[6], он швырнул его в пруд, спугнув стайку карпов кои. Рябь и солнечные блики исказили отражение его лица в воде, превратив в отвратительную гротескную маску.
[6] 旒冕 люмянь liúmiǎn «жемчужный венец» — головной убор императора; под люмянь (для устойчивости) помещалась еще накладка-шиньон — 旒 цзи jié.
Глядя на этот злобный оскал, Мо Жань остервенело растрепал косу и его гладкие черные волосы рассыпались по плечам, словно разлитые в воде чернила. Он перекинул их через плечо и снова посмотрел на свое отражение. Солнце отбрасывало на воду причудливые блики, и выражение его лица было сложно прочитать[7].
[7] 阴晴不定 — не пасмурно, но и не ясно; так говорят о такой погоде, когда при ярком солнце вдруг может пойти дождь или о человеке, чье настроение очень быстро меняется; часто указывает на нестабильное психическое состояние.
— Отлично, я выкинул венец и распустил волосы. Старик Лю, ты же можешь помочь мне вспомнить? Что нужно сделать этому достопочтенному, чтобы снова стать таким, каким он был до того, как взошел на престол?
— Э…
— Лента для волос? — Мо Жань внимательно посмотрел на свое отражение. — На Пике Сышэн ученики чаще всего связывали волосы синей лентой. Во дворце осталось что-то похожее?
— Есть. Ваше величество, когда вы взошли на престол, в первый же год, сняв форму ученика Пика Сышэн, приказали надежно спрятать ее. Если вы желате, этот старый слуга может тотчас же принести ту одежду.
— Превосходно! Отправляйся за лентой и все остальное тоже принеси.
Слуга Лю быстро вернулся, неся в руках стопку старой одежды. Ожидавший его возвращения в беседке Мо Жань поднялся и сделал шаг навстречу. Он чуть коснулся кончиками пальцев грубого льняного полотна, и внезапно воспоминания о прошлом взметнулись, как опавшая листва с порывом ветра, обнажив все скрытые до поры сколы в его душе. Он взял одежду и попытался надеть ее на себя. Но как бы он не возился с ней, одежда, которую он носил в юности, сейчас была была слишком мала для его взрослого тела.
Внезапно это взбесило его.
— Почему она такая маленькая?! Почему я не могу вернуться?!
Как зверь в клетке, Император метался из стороны в сторону. На искаженном в дикой гримасе лице сверкали полные безумия глаза.
— Ты уверен, что это та одежда? Это точно старая одежда этого достопочтенного?! Это ведь тот халат?! Ты принес мне чужое облачение! Если это одежда этого достопочтенного, то почему она такая маленькая!? Почему я не могу ее носить?!..
Старый слуга уже привык к безумию своего господина.
Когда-то он тоже боялся Мо Жаня, однако сегодня почему-то почувствовал жалость к этому человеку.
Ведь на самом деле Император искал не одежду, а того себя, которого было уже не вернуть.
— Ваше величество, — произнес старик со вздохом. — Оставьте это. Вы больше не тот юноша.
От его слов Мо Жаня захлестнула ярость. Он повернулся и злобно уставился покрасневшими глазами на похожего на сухое дерево старика. И все гневные слова застряли в горле. Ему нечего было сказать, оставалось только лихорадочно глотать воздух, пытаясь справиться с приступом удушья.
— Больше не тот?.. — спустя какое-то время смог выдохнуть он.
— Больше не тот.
— И... я не могу вернуться?
— Нельзя вернуться назад.
На лице тридцатидвухлетнего мужчины вдруг появилось выражение совершенно детской растерянности. Он закрыл глаза и тяжело сглотнул. Понурившись, старый слуга подумал, что вот сейчас Император откроет глаза и, безжалостно обнажив свои свирепые клыки, просто порвет его в клочья.
Но когда Мо Жань посмотрел на него, его глаза были влажными от слез.
Возможно, именно эта влага смогла погасить огонь, бушующий в его сердце.
Хрипло и устало Мо Жань сказал:
— Да… да… я не могу вернуться… не могу вернуться…
Бесконечная усталость отразилась на его лице, когда он положил маленький халат на край каменного стола и сел, уткнувшись лицом в ладони.
После долгого молчания, он сказал:
— Тогда просто подвяжи лентой волосы.
— Ваше величество… но зачем же…
— Жизнь этого достопочтенного подходит к концу. Я не хочу умереть в полном одиночестве, — ладонь все еще прикрывала глаза, поэтому старик не смог разглядеть выражение на его лице. — Думаю, если переоденусь в эту одежду, то почувствую, что старый друг[8] снова рядом со мной.
[8] 故人 gùrén гужэнь — старый друг, бывший супруг, покойный / умерший.
Старик Лю вздохнул:
— Но это ведь будет подделкой.
— Подделка тоже неплохо, — ответил Мо Жань. — Подделка лучше, чем ничего.
Его длинные волосы были собраны в высокий пучок и перевязаны лентой. После этого, покопавшись в груде вещей, он вытащил потертую линялую шпильку. Он хотел как в молодости закрепить ею волосы, но, посмотрев на отражение в воде, вдруг замер.
Налево или направо?
Слишком долго он сам не закалывал волосы, и его память не сохранила эти мелкие детали. Мо Жань закрыл глаза и спросил:
— Старик Лю, ты помнишь, какую прическу я носил раньше?
— Ваше величество, этот старый слуга начал прислуживать вам на второй год после вашего восшествия на престол. Старому слуге это неведомо.
— Я не могу вспомнить. Я так хочу, чтобы рядом был человек, который мог бы напомнить мне.
— …
— Скажи, где мне найти такого человека? — пробормотал Мо Жань, — Кто может сказать мне, каким я был когда-то… как я выглядел?..
Старик Лю тяжело вздохнул. Он не мог назвать ни одного имени. В глубине души Мо Жань тоже знал, что этот старик не сможет ему ответить. Он нерешительно приложил шпильку с левой стороны, затем с правой и, в конце концов, закрепил слева.
— Кажется так, — сказал Мо Жань. — Пойду, спрошу у него.
И он тут же направился вглубь беседки, установленной на берегу пруда Павильона Алого Лотоса. Именно здесь лежал мертвый Чу Ваньнин, который внешне ничем не отличался от мирно спящего человека.
Мо Жань присел около него, и, подперев щеку рукой, позвал:
— Учитель.
Ветер принес аромат лотосов. Он долго смотрел на пруд, который, казалось, был наполнен не водой, а красным вином, и лежавшего в этих алых водах мужчину, чьи глаза так долго были закрыты. Вдруг Мо Жань понял: хотя есть так много вещей, о которых он хочет поговорить с ним, он не знает, что сказать.
Когда дело касалось Чу Ваньнина, его грудь всегда переполняло множество противоречивых эмоций. Все эти кисло-сладкие чувства, долгие годы тревожащие его, Мо Жань не мог выразить словами, даже если бы захотел. Он так сильно ненавидел его и так сильно нуждался в нем, что так и не смог до конца осознать, как много этот человек значит для него.
Когда-то Мо Жань убедил себя, что удерживает Чу Ваньнина рядом только лишь для того, чтобы вымещать на нем свою ненависть и удовлетворять свои самые низменные желания. Однако когда Чу Ваньнин умер, а его тело уже не могло удовлетворить похоть Мо Жаня, тот не пожелал расставаться даже с его трупом. Хотя им был воздвигнут могильный курган для Чу Ваньнина, он так и не смог похоронить его тело.
Если подумать, в чем польза от сохранения этого холодного, неподвижного и безмолвного трупа?
Он и сам не знал ответа на этот вопрос.
Но все же в этом погруженном в воду мертвом теле осталось что-то изначально чистое, позволяющее сохранить воспоминания о пережитом опыте.
Когда Чу Ваньнин был жив, они редко могли быть вместе вот так, тихо и мирно.
Теперь, когда Чу Ваньнин умер, между покойником и живым человеком зародилась какая-то бесчеловечная, но полная нежности связь. Мо Жань все чаще брал кувшин «Белых Цветов Груши» и шел повидаться с ним. Он больше не упрекал его, просто смотрел и почти не разговаривал.
Теперь, когда повстанческая армия окружила гору, он знал, что его жизнь подошла к концу. Вещи на Пике Сышэн остались прежними, но люди стали совсем другими. Только труп Чу Ваньнина был единственным старым другом, который остался с ним до самого конца.
Сейчас Мо Жаню как никогда захотелось поговорить по душам с этим холодным телом. Все равно Чу Ваньнин был мертв. Он не мог возразить ему, не мог отругать. Что бы Мо Жань сейчас ни сказал, ему остается только послушно выслушать его.
Однако, когда он разомкнул губы, у него вдруг перехватило горло.
В конце концов, Мо Жань смог выдавить только одну фразу:
— Учитель, позаботься обо мне.
Автору есть что сказать:
Сумасшедший 0.5 опять взбесился, фэйспалм... А всего то и нужно было еще щенком привить его от бешенства.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления