Учитель, позаботься обо мне.
Когда они в первый раз встретились у Пагоды Тунтянь, Мо Жань сказал эти слова.
Тогда Чу Ваньнин стоял там с закрытыми глазами, и только когда Мо Жань окликнул его, он посмотрел на него сквозь занавес ресниц.
И это были последние слова, которые произнес Мо Вэйюй, навсегда покидая Павильон Алого Лотоса.
Но в тот момент глаза Чу Ваньнина были закрыты, и сколько бы Мо Жань не звал, он не мог открыть их и посмотреть на него.
В конце концов, сделав полный круг от Пагоды Тунтянь до пруда с лотосами, все пришло к своему концу[1].
[1] Идиома 尘埃落定 chén’āi luò dìng чэньайло дин — «пыль осела»; мирская суета превратилась в ничто; все случилось как было предопределено судьбой.
Годы ненависти и любви рассеялись, оставив после себя лишь вымораживающий до костей холод.
Мо Жань допил кувшин грушевого вина и, греясь в лучах заката последнего дня его жизни, начал долгий спуск с самой южной горы Пика Сышэн. На следующий день ворвавшаяся во Дворец Ушань повстанческая армия могла только засвидетельствовать тот факт, что человек, который на протяжении последних десяти лет был причиной всех несчастий этого мира, Наступающий на бессмертных Император в свои тридцать два года умер, покончив с собой.
Так прошли его две жизни.
Мо Жань открыл глаза.
Всю ночь он грезил на усыпанной опавшими цветами земле в тени Пагоды Тунтянь. Очнувшись ото сна, он далеко не сразу смог прийти в себя и понять, где находится, и бессознательно продолжал бормотать:
— Учитель… позаботься обо мне...
А потом он вспомнил, что и в этой жизни Чу Ваньнин уже умер.
В его наполненной горечью прошлой жизни только Чу Ваньнин оставался с ним до конца. В этой жизни Мо Жань не хотел вновь становиться на путь зла, но Чу Ваньнин все равно не сможет увидеть этого.
Должно быть, Бог разгневался на него, или это была злая шутка судьбы. В прошлой жизни он заставил Чу Ваньнина возненавидеть жизнь, поэтому в этой Небеса позволили ему уйти первым.
Мо Жань прикрыл рукой воспаленные веки, не в силах больше сдерживаться. Горло перехватило так, что он не мог дышать.
Издалека долетел полный беспокойства крик Сюэ Чжэнъюна. Дядя искал его:
— Жань-эр, где ты?! Жань-эр! – звал он.
Рядом с ним был Ши Мэй, который тоже кричал:
— А-Жань, где ты? Скорее покажись…
— Жань-эр, ты должен вернуться, чтобы проводить Юйхэна! Не делай глупостей, Жань-эр!
Проводить Юйхэна…
Проводить...
Мо Жань медленно поднялся с земли. Пошатываясь и спотыкаясь, он побрел на звук голосов.
Он не может сломаться, не может сломаться именно сейчас… Еще так много незавершенных дел. Закулисный злодей не обезврежен, и в любой момент Небеса могут снова разверзнуться. Пик Сышэн в этой битве понес невосполнимые потери и теперь находится в бедственном положении… Сюэ Мэн заболел от горя. Поэтому он не может позволить боли поглотить его. Мо Жань не может сейчас сломаться.
Он должен взять себя в руки и держаться.
Мо Жань сказал себе: «Мне не больно. Мне не больно!»
Чу Ваньнин умер не в первый раз. Я уже пережил это и мне уже не больно.
Не больно…
Но как может быть не больно?!
Три тысячи ступеней он полз, таща его на себе... Как это может быть не больно?...
Чтобы поддержать в нем искру жизни, он израсходовал все свои духовные силы... Все, что у него осталось, по своей воле отдал ему… Как это может быть не больно?..
В прошлой жизни Чу Ваньнин получил такие же ранения, что и Ши Мэй, но, чтобы его ученик не страдал, ничего не сказал ему. Предпочел сделать вид, что ничего не испытывает к своим ученикам и поэтому бросил их… Как это может быть не больно?
В прошлой жизни рана Чу Ваньнина мало чем отличалась от травмы Ши Мэя. Было только одно отличие: он не жаловался. А так как он промолчал, Мо Жань так и не узнал о его ранении.
Тогда он яростно орал на Учителя, истово изливая на него свою безграничную ненависть, а потом швырнул на пол пельмешки, которые все еще не оправившийся от ран Чу Ваньнин слепил для него.
И тот кротко принял его гнев. Склонив голову, он подобрал их с пола, один за другим, чтобы выбросить.
Как? Это? Может? Быть? Не больно?..
Как может не болеть?!
Он вырвал сердце и душу Чу Ваньнина! Как это может не болеть?! Как может не…
Мо Жань больше не мог держаться. Он уговаривал себя сохранять самообладание и успокоиться, но с каждой секундой его тело дрожало все сильнее.
Ладно, пусть будет больно!
Уткнувшись лицом в ладони, он прокусил губу, с кровью глотая рвущийся из груди плач.
Потребовалось очень много времени, прежде, чем, пусть и с большим трудом, он все же смог взять себя в руки.
Подняв покрасневшие глаза, Мо Жань глубоко вздохнул и начал медленно спускаться вниз по бесчисленным ступеням.
Он не может сломаться.
— Дядя.
— Жань-эр, где ты был? Обязательно было доводить до того, чтобы твой дядя чуть не умер от беспокойства? А если бы с тобой что-то случилось, разве смог бы я снова взглянуть в лицо Юйхэну?
— Я поступил плохо, — ответил Мо Жань. — Мне не стоило заставлять дядю так волноваться.
Сюэ Чжэнъюн покачал головой. Не зная, что можно сказать, он просто похлопал Мо Жаня по плечу. Помолчав, он наконец сказал ему:
— Не нужно винить себя. Никто не виноват. Все же ты намного сильнее, чем этот ребенок Мэн-эр… эх…
Охрипшим голосом Мо Жань спросил:
— Как Сюэ Мэн?
— Болезнь не отступает, его все еще лихорадит. Сейчас он выпил лекарство и спит. Это и к лучшему, потому что когда просыпается, то начинает рыдать, и я не могу его успокоить, – было видно, что Сюэ Чжэнъюн очень устал и измотан. — Этот раскол Небес вызвал большой резонанс в мире совершенствующихся. Все большие духовные школы Верхнего Царства прислали людей, чтобы помочь нам с починкой границы с Призрачным Царством, а также, чтобы исследовать причины и последствия этого инцидента. Однако человек, что стоит за всем этим, действовал очень аккуратно и не оставил никаких следов. Цайде был полностью уничтожен в результате кровавой битвы, и у нас нет ни единой подсказки, что же там произошло.
Услышав эту новость, Мо Жань не был удивлен. Возможности этого человека определенно можно было назвать выдающимися и выходящими за пределы того, что они могли вообразить.
Может ли человек, который смог забрать жизнь Чу Ваньнина, так легко попасться?
— Какие планы у людей из Верхнего Царства?
— Они решили, что для обсуждения случившегося каждый орден отправит своих представителей на общий сбор, который пройдет на горе Линшань. Мне нужно отправляться уже завтра… но Мэн-эр все еще в таком состоянии…
Каждое его слово было чистой правдой. Случившееся в городке Цайде привело к гибели такого прославленного мастера[2], как Чу Ваньнин, и этот факт не мог быть проигнорирован орденами Верхнего Царства.
[2] 大宗师 dàzóngshī дацзунши — великий мастер, магистр; уполномоченный по вопросам образования провинции.
«Кто именно создал магическую формацию, способную прорвать Барьер между мирами? Для чего он это сделал? Что собирается предпринять дальше?»
Подобно стервятникам эти три вопроса кружили над головами людей, подспудно влияя на умы. Все хотели знать ответ, но даже после детального расследования, у них не было ни одной зацепки. Единственным выходом сейчас было объединиться и быть готовыми выступить единым фронтом против неизвестного врага.
Мо Жань сказал:
— Дядя, можете отправляться со спокойным сердцем. Я помогу тете позаботиться о делах ордена.
— Тогда ладно… ладно… эх… я так переживаю за вас всех...
Сюэ Чжэнъюн уехал. Сюэ Мэн днями напролет пребывал в прострации, поэтому дела ордена легли на плечи Мо Жаня.
Мо Жань с головой погрузился в бумажную работу, не давая себе ни минуты отдыха. Если бы у него появилось время на другие мысли, скорее всего, горе и душевная боль в одно мгновение окончательно бы затянули его в бездну, где уже томилась его наполовину разрушенная душа. Чтобы избавиться от вины и мучительных сожалений, он, не поднимая головы, сутками напролет трудился во благо ордена.
Когда граница смертного мира и Преисподней была прорвана, в мир хлынула разрушительная энергия инь, пробудившая до поры спавшую древнюю нечисть. Многие демоны, вернувшись в мир людей, оседлали ветер перемен, и с удвоенной силой принялись творить зло. За короткое время на Пик Сышэн поступило так много прошений о помощи, что гора из них грозила погрести под собой Мо Жаня. Забыв о еде и отдыхе, теперь он приходил в Зал Даньсинь с первыми лучами солнца, а уходил сильно за полночь, лишь ради того, чтобы дать короткий отдых телу.
Однако, даже сейчас, когда он утопал в безбрежном океане свитков, всегда находилось что-то, что напоминало ему о Чу Ваньнине.
«…наши посевы полностью уничтожены возродившимся демоническим фениксом. Он постоянно совершает набеги на наше поселение, в котором проживает восемьдесят две семьи, большей частью старики и дети. К счастью, созданный благородным старейшиной вашего ордена Ночной Страж может временно противостоять злому демону, но это не является окончательным решением нашей проблемы. Обращаемся с просьбой…»
Утопая в оплывшем воске, пламя свечи вспыхнуло снопом искр, и словно фейерверк взорвался перед глазами Мо Жаня.
К нему только-только начало возвращаться душевное спокойствие, и вот это письмо опять свело на нет все его попытки сохранить самообладание. Развернув письмо, он долго смотрел в него, не видя строк. Пальцы машинально ласкали строчку, в которой было написано про Ночного Стража. Этих двух слов хватило, чтобы всколыхнуть в его памяти воспоминания о том времени в Павильоне Алого Лотоса, когда Чу Ваньнин, собрав свои длинные волосы в высокий хвост и держа напильник в зубах, смазывал тунговым маслом детали будущего механического защитника.
Мо Жань тяжело вздохнул и кончиками пальцев слегка потер лоб.
Вдруг кто-то постучал в дверь.
— Ши Мэй?
На вошедшем изящном юноше были свободные белые одежды. Он нашел на столе место не занятое свитками и поставил поднос рядом с Мо Жанем, затем отодвинул свечу и ласково сказал:
— А-Жань, ты был так занят, что целый день не ел. Съешь что-нибудь.
— …Ладно.
Мо Жань горько усмехнулся, положил на стол развернутый свиток и ущипнул себя за переносицу, чтобы унять пульсирующую головную боль.
— Я сварил тебе куриный суп с женьшенем[3] и поджарил немного овощей и мяса, — Ши Мэй расставил по столу чаши, проверяя температуру каждой. — Все в порядке, все еще теплое.
[3] 参鸡汤 shēnjītāng цаньцзитан самгетхан — суп из цельного фаршированного рисом цыпленка и корнем женьшеня.
Когда они начали есть, Ши Мэй заметил, что из-под ленты Мо Жаня выбилась и упала на лоб непослушная прядь. Растрепавшиеся волосы придавали его живому лицу выражение крайней усталости. Протянув руку, Ши Мэй убрал непослушную прядку ему за ухо.
— А-Жань.
— М?
— В тот день… ты ведь что-то хотел сказать мне?
В мыслях Мо Жаня была такая неразбериха, что целую минуту он просто молчал, а когда все же посмотрел на Ши Мэя, то спросил:
— Что за день?
Ши Мэй чуть прикусил губу и, опустив глаза, напомнил:
— В день, когда Небеса раскололись.
— …
— Ты сказал… перед тем, как ушел, чтобы помочь Учителю запечатать трещину, что, если сможешь вернуться, хочешь что-то сказать мне, поэтому… — с каждым словом голос его звучал все тише, а голова склонялась все ниже.
В отблеске свечей Мо Жаню показалось, что мочки ушей Ши Мэя немного покраснели.
Мо Жань долгое время просто смотрел на него, не в силах выдавить ни слова.
Он знал, что испытывает к Ши Мэю самую глубокую и нежную привязанность, но именно сейчас у него не было мыслей и желаний подобного рода.
Да, он в самом деле часто вел себя нагло и развратно, практически не ограничивал себя ни в чем, не боялся общественного осуждения и знать не хотел, что такое праведность и моральные принципы.
Но это не значит, что у него нет сердца.
— Прости меня, — после продолжительного молчания тихо произнес Мо Жань. — У меня тяжело на сердце. Думаю… сейчас не время об этом говорить. Я скажу тебе позже, ладно?
Ши Мэй вскинул голову и посмотрел на Мо Жаня. В его прекрасных глазах читалось удивление.
Мо Жань горько улыбнулся и, протянув руку, после небольшой заминки все же положил ее на голову Ши Мэя, чтобы погладить его волосы:
— Вечно веду себя слишком импульсивно. В последнее время случилось столько всего, слишком многие проблемы предстоит решить, и я… я не знаю, когда смогу взять себя в руки и навести порядок в делах. Боюсь, тогда я слишком поспешил.
Теперь теплый свет свечи падал на лицо Ши Мэя, и было видно, как сильно он побледнел.
— Импульсивно? — сделав многозначительную паузу, он усмехнулся. — А-Жань, в тот день наши жизни были поставлены на карту. Я был уверен, что те слова, что ты хотел сказать мне, ты давно продумал.
— Да, — Мо Жань нахмурился. — На самом деле в своем сердце я давно держал ту мысль, и это осталось неизменным, но…
— Но?
— …Сейчас не время…
Его спрятанная в длинном рукаве рука сжалась в кулак:
— Сейчас не время, Ши Мэй. Ты же не знаешь, насколько это важно. Я не хочу обсуждать это в спешке и в подобной обстановке… Я…
— Господин!
Внезапно в Зал Даньсинь ворвался один из служащих. Увидев Мо Жаня, который в последнее время занимался делами ордена, он поспешно склонил голову и поприветствовал его:
— О, молодой господин Мо.
Воспользовавшись перерывом в разговоре, Ши Мэй смог взять себя в руки, и на его бледное лицо вновь вернулся румянец. Он быстро откинулся на стуле так, чтобы снова оказаться в тени и спрятал руки в длинных рукавах, вернув лицу прежнее безмятежное и невинное выражение.
Мо Жань, не обращая внимания на перемену его настроения, поднял взгляд на вошедшего:
— В чем дело?
— За горными воротами[4] ожидает очень важный гость, поэтому я пришел, чтобы доложить о нем.
[4] 山门 shānmén шаньмэнь «горные ворота» — ворота [буддийского] монастыря; в нашем случае главный вход в духовную школу.
— Важный гость? – переспросил Мо Жань, — главы всех десяти Великих Орденов сейчас на горе Линшань. Откуда этот важный гость?
Похоже ученик был напуган или слишком взволнован встречей с высоким гостем. Залившись румянцем от волнения, сбиваясь, он, наконец, выдавил:
— Ох… Это великий мастер Хуайцзуй[5] из Храма Убэй!
[5] 怀罪 huáizuì хуайцзуй — «вина/зло за пазухой».
— Кто?!
Несмотря на то, что сам он когда-то был Императором, заслышав это имя, Мо Жань так резко вскочил, что Ши Мэй испуганно шарахнулся в сторону.
— Мастер Хуайцзуй?
Подобная реакция Мо Жаня была вполне естественной, ведь мастер Хуайцзуй постиг все тайны духовного развития и являлся легендарной фигурой в мире совершенствующихся.
Этот человек давно уже достиг просветления и должен был вознестись. Однако в тот день, когда Небесные Врата распахнулись перед ним, он с поклоном отверг божественную благодать, сказав, что не может расстаться с бренным миром и отказаться от пожизненного служения, пока не искупит грехи молодости. Божественное сияние померкло, лотосы завяли, путь к вознесению закрылся для него. Облачившись в поношенные одежды монаха[6], мастер Хуайцзуй взял свой посох и ушел в мир, по доброй воле лишившись возможности стать бессмертным небожителем.
[6] 袈裟 [jiāshā цзяша] кэса, кашья — буддистская монашеская ряса/риза из разноцветных лоскутов.
Отказавшись от вознесения, он отправился в Храм Убэй[7], где ушел в затворничество, чтобы предаться длительной медитации. Сто лет пролетели словно один день.
[7] 无悲 Wúbēi Убэй «без скорби/тоски/печали».
За это время в мире совершенствующихся его имя стало легендой, но тех людей, кто видел его воочию можно было пересчитать по пальцам одной руки.
В прошлой жизни Мо Жань перевернул весь мир заклинателей с ног на голову, наделав много шуму, однако ему так и не удалось встретиться с мастером Хуайцзуем. Монах был уже слишком стар и за год до того, как Мо Жань стал хозяином смертного мира, под весенним дождем он ушел в посмертную медитацию[8], достойно завершив свой долгий жизненный путь.
[8] 圆寂 yuánjì юаньцзы — будд. паринирвана (медитация, переходящая в смерть у буддийских монахов.
Мо Жань и предположить не мог, что после его возрождения, этот отшельник сам решит нанести ему ночной визит.
Множество мыслей в одно мгновение посетили его голову. Он не мог понять, что могло стать причиной появления здесь этого человека, пока вдруг не вспомнил слух, который ходил среди людей.
Хуайцзуй… Хуайцзуй!..
Как он мог забыть?! Это же великий мастер[9] Хуайцзуй!
[9] 大师 dàshī даши — великий мастер, гуру, «отец-наставник» при обращении к буддийскому монаху.
В прежней жизни, когда умер Ши Мэй, он по причине своего невежества не знал о существовании этого великого мастера. Впоследствии, когда Мо Жань взошел на престол, ему доложили, что в мире был человек, который успешно практиковал запретную технику «Возрождение».
Имя этого мастера было Хуайцзуй.
Мо Вэйюй поспешил отправить людей в Храм Убэй в надежде, что с помощью монаха сможет вернуть душу Ши Мэя. Однако посланники вернулись назад со скорбной вестью, что Отец-наставник Хуайцзуй уже ушел в посмертную медитацию. Так он и упустил последний шанс вернуть Ши Мэя.
Но сейчас этот легендарный человек был жив! Все еще жив!
Как он сразу не вспомнил о нем?! Как мог забыть?!
Сердце Мо Жаня затрепетало. С горящими глазами, дрожа от предвкушения, он вскочил на ноги и приказал:
— Скорее, попроси великого Мастера войти!
Прислуживающий ученик еще не успел открыть рот, как Мо Жань добавил:
— Не надо, я сам отправлюсь к воротам, чтобы приветствовать его.
Он не успел сделать и пары шагов, как перед ним появился силуэт в ярких одеждах.
Не всколыхнулось пламя свечи, не было даже легкого ветерка.
Никто даже не заметил, как и когда в Зале появился этот человек.
На его голове была плетеная шляпа[10], тело закутано в потрепанные монашеские одежды. Старый монах, прямо держа спину, стоял посреди зала Даньсинь.
[10] 斗笠 dǒulì доули — широкополая коническая шляпа, плетенная обычно из бамбуковой щепы, защищающая от солнца и дождя.
Как гром среди ясного неба он вдруг появился прямо перед Мо Жанем, и тот далеко не сразу смог прийти в себя от неожиданности.
— Извините за поздний визит. Уже глубокая ночь, поэтому я решил не утруждать благодетеля[11].
[11] 施主 shīzhǔ шичжу — обращение буддийских монахов к мирянам и прихожанам, приносящим дары в храме.
Мо Жань и Ши Мэй были поражены, услышав приятный низкий голос из-под закрывающей лицо шляпы.
Неужели такой голос может принадлежать столетнему старцу?
Присмотревшись, они с удивлением обнаружили, что под широкополой шляпой скрывается худощавый молодой монах лет тридцати. У мужчины были приятные черты лица, а острый взгляд ясных глаз был спокойным и светлым, словно отражение солнца в речной глади.
— …Так вы...
Монах сложил руки и поприветствовал их:
— О, Амитабха, скромный монах Хуайцзуй.
Никто бы не подумал, что человек, которому было по меньшей мере сто лет, на деле будет выглядеть даже моложе Сюэ Чжэнъюна. На какое-то время все присутствующие потеряли дар речи.
Однако Мо Жань, изучавший духовные практики, не был обманут его внешностью. Он подумал, что даже несмотря на то, что Хуайцзуй отказался от вознесения, он был как никто близок к бессмертию, и его уровень совершенствования позволил ему существенно замедлить естественные процессы. Его выдавал сияющий вековой мудростью взгляд, который совершенно не соответствовал молодому телу.
Хуайцзуй не стал более смущать людей и принял приглашение разделить с ними ужин в Зале Даньсинь. Когда Мо Жань сам подал великому мастеру горячий чай, Хуайцзуй, низко поклонившись, принял пиалу, однако пить не стал. Аккуратно поставив чашку на маленький столик из сандалового дерева, он медленно поднял голову и посмотрел на него.
Хотя этот человек выглядел очень мягким и вежливым, он не стал ходить вокруг да около и сразу перешел к делу:
— Благодетель Мо, этот монах просит прощения за бесцеремонность, однако сегодня я пришел сюда ради старого друга.
Сердце Мо Жаня забилось быстрее, голова закружилась и он вцепился пальцами в угол стола с такой силой, что чуть не сломал его.
Он уставился в лицо великого мастера и все те вещи, что он слышал об этом человеке в прошлой жизни, налетели на него как метель в горах...
— По слухам в этом мире есть лишь один человек, который смог успешно практиковать одну из трех запретных техник «Возрождение». Однако, это всего лишь слухи, и я не знаю, можно ли им верить…
— И где этот мастер Хуайцзуй? Я заплачу ему сколько скажет, пусть только вернет Ши Мэя!
— Ваше Величество не знает… но он давно уже почил с миром. За всю жизнь мастер не написал ни одного трактата, а относительно техники «Возрождение», оставил лишь пару слов: «Менять судьбу против воли Небес слишком опасно». И это все, что осталось…
Отрывки воспоминаний о сказанных кем-то когда-то словах стремительно проносились у него в голове.
— Мастер Хуайцзуй глубоко изучил путь человеческой души в круге перерождений. По слухам, он может выменять душу и вернуть ее из Призрачного Царства. Если бы он все еще находился среди людей, возможно, он смог бы оживить старшего брата Ши Минцзина. Но, к сожалению…
— Мастер Хуайцзуй сам был как призрак, живущий при света Солнца. Инь и Ян не те вещи, которые можно легко контролировать…
Мо Жань глубоко вздохнул и, не в силах сдержать дрожь в голосе, пробормотал:
— Старый друг… Старый друг…
Его взгляд встретился с чистыми сияющими внутренним светом глазами великого мастера. В ушах зазвенело, мокрая от пота одежда прилипла к спине, но он все же смог прошептать:
— Кто этот старый друг?
Монах медленно поднялся со стула. В тусклом свете свечи его фигура не отбрасывала тени.
Тонкая желтая одежда монаха ниспадала до пола. Хотя она выглядела порядком изношенной, но на ней не было ни одной складки. Казалось, ткань вместе с тенью скрытой за ней души трепещет на ветру. Этот мастер Хуайцзуй действительно был непостижимой загадкой.
Мо Жань отчетливо слышал стук своего сердца. Поневоле последовав за монахом, он встал на ноги, и теперь два человека стояли рядом и смотрели друг на друга.
— Великий мастер, — если бы в эту минуту перед ним появилось зеркало, то Мо Жань увидел бы почти безумную надежду и отчаянную мольбу в своих глазах. — Кто… этот старый друг?
Это же он? Это же он?!
Хуайцзуй вдруг опустил ресницы, вздохнул, и, сложив руки, склонился перед ним:
— Мой ученик Чу Ваньнин умер семь дней назад. Этой ночью его душа вернулась из мрака. Этот бедный монах не может вынести, что его юный ученик ушел раньше старика-учителя. Поэтому он пришел на Пик Сышэн просить благодетеля Мо сжалиться и помочь вернуть старому монаху его единственного ученика.
Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления